Басов Иван Николаевич 1918 г.р.

Модератор: Модераторы

Басов Иван Николаевич 1918 г.р.

Сообщение Ольга48 » 20 мар 2020, 18:10

Фамилия Басов
Имя Иван
Отчество Николаевич
Дата рождения/Возраст 28.06.1918
Место рождения Челябинская обл.
Дата пленения 22.09.1941
Место пленения Карело-Финская ССР, Петрозаводское направление
Лагерь Военный госпиталь 28, Коккола
Лагерный номер S-3341
Судьба Попал в плен
Последнее место службы 70 сп (в док. 10/70 сп)
Воинское звание рядовой
Название источника донесения Национальный архив Финляндии; РГВА
https://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=91582267
Äänislinna - название Петрозаводска во время оккупации
https://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=91582267&p=2
313 СТРЕЛКОВАЯ ДИВИЗИЯ
1068, 1070 и 1072 сп, 856 ап, 372 оиптд, 396 зенбатр (588 озад) – до 25.5.43 г. 202 рб, 596 сапб, 751 обс (761 обс, 867 орс), 241 медсанбат, 394 орхз, 290 атр, 521 (444) пхп, 690 двл, 956 ппс, 840 пкг.
5.9.41-3.11.44
29.1.45-9.5.45
на 07.07.1941 г. - Уральский ВО - формирование
на 01.08.1941 г. - Уральский ВО - формирование
на 01.09.1941 г. - Резерв ставки ВГК
на 01.10.1941 г. - 7 отдельная армия
на 01.11.1941 г. - Карельский фронт - Медвежегорская опер.группа
на 01.12.1941 г. - Карельский фронт - Медвежегорская опер.группа


Фамилия Басов
Имя Иван
Отчество Николаевич
Дата рождения/Возраст __.__.1918
Место рождения Челябинская обл., Октябрьский р-н, Пискловский с/с, с. Кораблево
Дата и место призыва __.__.1941 Октябрьский РВК, Челябинская обл., Октябрьский р-н
Воинское звание красноармеец
Причина выбытия пропал без вести
Дата выбытия __.01.1945
https://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=59591062
жена Басова Вера Павловна (Челябинская обл., Октябрьский р-н, Пискловский с/с, с. Кораблёво)
Донесения послевоенного периода 05.10.1946 Октябрьский РВК Челябинской обл.
Ныне Кораблёво — деревня в Еткульском районе Челябинской области России. Входит в состав Пискловского сельского поселения.

Книга Памяти участников Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. - жителей Челябинской области
https://pomnirod.ru/materialy-k-statyam ... D0%B1.html
БАСОВ ИВАН НИКОЛАЕВИЧ 1918 г.р., Октябрьский РВК, ряд. 122 сп, умер 04.03.1997, Еткульский р-н д. Кораблёво.
Снимок экрана 2020-03-20 в 19.40.45.png

Награждён Орденом Отечественной войны II степени
Ольга48
Ветеран
 
Сообщения: 17094
Зарегистрирован: 29 ноя 2010, 14:45
Откуда: г. Липецк

Re: Басов Иван Николаевич 1918 г.р.

Сообщение Ольга48 » 20 мар 2020, 19:44

из сборника семьи Басовых "ВОЙНА БЫЛА, ВОЙНА ОСТАЛАСЬ" (2015)
отсюда viewtopic.php?f=39&t=38304

ИЗ РАССКАЗОВ ИВАНА НИКОЛАЕВИЧА
(Николай Александрович Басов, г.Южноуральск, Челябинская обл.)

Ты просишь, чтобы я рассказал тебе о своей жизни. Нет в ней ничего примечательного, она как у Ваньки-встаньки, знаешь такую игрушку? Как бы меня ни «валили», я всё равно вставал на ноги, назло своим врагам. Отца своего я не помню, мне не было и двух лет, как он умер от тифа во время гражданской войны в городе Златоусте. Осталось нас у мамы трое, самому старшему было двенадцать годков. А время-то было – врагу не пожелаешь. Как она вырастила нас, и чего ей это стоило, уже не узнаешь, она уже давно встретилась с тем, кому верна была всю свою долгую и трудную жизнь. Царство ей небесное. Всё нам пришлось испытать: и голод, и холод. Радости только было мало. Работать пришлось с «малых лет», правда больше забот лежало на моих старших братьях Фёдоре и Александре. На Руси всегда младшему достаётся «лучший кусок».

Время шло, старший брат, женившись, отделился, среднего взяли на «действительную», но наступило уже новое время, время колхозов и нам, «бесштанным», стало легче. Александр, отслужив действительную, женился, а я решил, что буду семьёй обзаводиться также после службы в армии. Но жизнь внесла свои коррективы: девку, с которой я встречался, решили выдать замуж в соседнюю деревню. Тогда ещё родители решали судьбы своих детей. Будущий муж её жил с отцом позажиточнее, чем я, безотцовщина. Но у моей «милашки» никакого желания не было выходить замуж за нелюбимого. В то время уже было такое, когда дети шли против воли родителей. Так поступили и мы. Однажды вечером я привёл свою Веру в свой дом и объявил маме и брату, что я женился. Брат только усмехнулся, а мама разразилась обычным своим ругательством: «ох, Ванька ж ты, Ванька, разъязви тебя в душу, что ж ты раньше-то ни слова не сказал». На том всё и кончилось. Пошли потом просить прощенья у её родителей, а родителям куда деваться, дочь-то одна, благословили, но всё-таки зять я у них был нелюбимый.

Перед войной годы были урожайные, хлеба мы получали помногу, девать было некуда. Привозили и ссыпали прямо во дворе. Часть мы продали, купили кое-какие вещи, сыграли мне свадьбу, а потом Александр и говорит мне: «Иван, давай тот хлеб, что в амбар засыпали, не будем трогать, время-то неспокойное, да и урожаи хорошие не всегда бывают. А хлеб есть-пить не просит». На том и порешили. Как в воду глядел брат. На войну с японцами он не попал, не успел доехать, Жуков поспешил с ними расправиться, а с финнами угодил в самый раз. Пришлось ему хлебнуть киселя по самую завязку. Был дважды ранен, а под самый конец войны получили мы «похоронку». Мама не стала его «отпевать», не поверила, что убит, и оказалась права: через три месяца после извещения Александр заявился домой живым и здоровым. Первое, о чём он спросил: «Где сын?». А сын, которому было всего-то два с половиной года, боязливо выглядывал из-за печья, куда забрался, после того как его болячки бабушка вымазала купоросом, но не испугался и не заплакал, когда его незнакомый дядька взял на руки и подкинул под самый потолок.

И жизнь в нашем семействе снова потекла своим чередом. Заканчивался год 1940. На семейном совете решили: если следующий год будет таким же урожайным, будем решать вопрос с отделением семьи Александра, мамин домишко был тесноват для двух семей. Но как гром среди ясного неба, пришла беда: война, о которой велись разговоры, началась. Половина мужиков нашей деревеньки в июле месяце были призваны в армию. Призвали и нас с Александром. Оставили мы своих жен в «интересном» положении, и повезли нас в сторону Ленинграда, как оказалось, воевать с финнами и немцами.

Формировалась наша часть в Ижевске, и в самом начале сентября мы уже были на переднем крае. О войне сейчас много написано: и правды, и вранья. Война дело сложное, а наша русская «безалаберность» преобладает всегда и во всем, в том числе и на войне. Но я не об этом хочу сказать, а о том, какой страх сковывает солдат, когда под грохот рвущихся бомб к окопам приближаются вражеские танки, а за ними идут и палят из автоматов наглые самодовольные сверхчеловеки. А ты должен его, страх, преодолеть и отвечать на огонь огнем. И начинает тебя переполнять ненависть и злость к врагу, тут и о смерти забываешь, одно в мыслях: остановить и заставить повернуть назад.

На войне страшно. Но страх плохой советчик. Выжить на войне он не помогает, наоборот. Я сумел подавить свой страх, потому может и уцелел в первых самых ужасных боях, когда небом безраздельно владели и немцы, и финны. С самолетами винтовками не навоюешь, а вой немецких бомбардировщиков до сих пор у меня в ушах стоит.

К 20 сентября в одном из боев мой брат Александр был ранен в руку и ногу, и командир отправил его с сопровождающим в медсанбат. Я предлагал тоже свои услуги, объяснив начальству, что я его брат и приложу все свои силы для доставки раненого. Но мои слова не возымели действия, и сопровождающим был назначен Михаил из соседней деревни… После войны Михаил рассказывал, как они попали в плен. Вгорячах Александр шел сам, а затем рана дала о себе знать, и он «обездвижился», Михаил же не смог, как он выразился, его «тащить». Так они и оказались у финнов в плену. Когда на второй день пленили остатки нашего полка и пригнали нас в населенный пункт, знакомые ребята сказали мне, что Александра только что увезли куда-то. Больше нам с ним свидеться не пришлось. Позже я слышал от пленных, что брат работал на лесозаготовках у финнов, у него открылись раны, и где-то в одном из лагерей на финской территории (наш располагался под Петрозаводском) он и кончил свои дни. Пленных-то в лагере содержали хуже собак, в голоде и холоде…

ПЛЕН
Каждый солдат помнит свой первый бой, особенно если он начался с налёта вражеских самолётов, потом в дополнение к нему массированного артиллерийского обстрела, и только после всего этого кошмара показались на горизонте «стальные кузнечики» с редкими, тоже как бы игрушечными, цепями пехоты. А на твоей позиции царит полный хаос: удушливый дым, взрытая земля, пыль, гарь, стоны, крики, словом, настоящий ад, стоящий воочию перед твоими глазами, и трудно поверить, что ты мог уцелеть в этом аду, который по всем статьям ещё не закончился. Предстоит остановить танки, без их прикрытия пехота чувствует себя неуютно, и последнее – сойтись лицом к лицу с пехотой противника. Таким мне и запомнился мой первый бой той ужасной войны, названной Великой Отечественной. На вторые сутки немцы обошли нас и справа, и слева, и, оказавшись в полуокружении, оставшиеся в живых ночью покинули свои позиции.

В плен попадают по-разному. Наше отделение второй роты 1070 полка, а вернее то, что от него осталось, пять человек во главе с сержантом Яркиевым, проплутав всю ночь по лесам и болотам и вконец обессилев, под утро забылось тяжёлым сном в копне свежего сена. Пробуждение же было ужасным, треск выстрелов и радостные крики врага: «Рус, сдавайся». Тут и стало понятно, в какой ловушке мы оказались: копна сена посреди поляны, со всех сторон лес. Оттуда выстрелы и крики. Вчера измотанным до предела боем и блужданием, вымокшим до нитки, нам было не до выбора ночлега и вот она, расплата. От безысходности «засосало под ложечкой» и охватило ощущение чего-то непоправимого.

Все молча ждали решение командира, сержанта Яркиева. А он молчал. Наконец, когда пули вновь стали «клевать» копну, он, тяжело вздохнув, спросил: «Патроны есть?». Каждый озвучил, что у него осталось. Набралось около двух десятков. У меня оставалось три патрона: два для врага, один, последний, – для себя. Но умирать в двадцать два года, ох как не хотелось. «Что будем делать, братцы?», – наконец, последовал ещё один вопрос, которого все и ожидали, и боялись. Каждый понимал, что плена не избежать, но произнести это слово первым не решался. Мне почему-то казалось: если я первым произнесу его, то совершу непоправимое и буду каяться потом всю оставшуюся жизнь.

«Что молчите?» – снова послышался голос Яркиева. Пули фрицев всё ниже и ниже «целовали» копну, а их смех и крики резали уши. А что творилось на душе – описать невозможно. Первым нарушил молчание самый пожилой из нас и самый опытный, воевавший ещё в финскую, солдат Михеев, молчаливый и скрытный, «себе на уме», живущий по принципу – «не высовываться».
– Шибко уж умирать не хочется, командир, из двух зол выбирают меньшее.
– Ещё кто так думает?
Тут мы, не сговариваясь, поддержали все «друга по несчастью».

Стихла стрельба, и мы, побросав оружие, и зачем-то спрятав в копну патроны, будто они нам ещё пригодятся, с поднятыми руками выстроились вокруг копны. Если бы мы только знали, какие муки ожидают нас в плену, что большинство из нас – кто раньше, кто позже – погибнет от истощения или побоев, наверняка бы предпочли умереть здесь сразу, подогрев себя мыслью: «в плен сдаются только предатели». Но человек жив надеждой на лучшее, надеялись и мы…

ШКУРА
Когда нас выводили из лагеря на работу в Петрозаводск разбирать разрушенные дома, мы отряжали одного бедолагу на поиски еды в еще сохранившихся домах. Однажды отрядили и меня. Дождавшись, когда охранник наш зайдет за угол дома, я отправился на поиски чего-нибудь съестного. Мне повезло, на чердаке одного из домов я нашел бычью шкуру. Но справиться с ней оказалось не так-то просто, сил-то у меня для такого дела было маловато. С грехом пополам я все-таки стащил её с чердака и поволок по улице. Добравшись до того места, с которого начал свой поход, и дождавшись, когда охранник зашел за угол дома, я «рванул», чтобы успеть пересечь улицу и добежать до костра, где обогревались мои собратья по несчастью. Мне казалось, что я лечу как на крыльях, а сам еле тащился. И если бы не мои бедолаги, то вряд ли я успел бы пересечь улочку до возвращения часового. А тот мог и пристрелить меня. Но всё обошлось, мне помогли, и мы разделались со шкурой в мгновение ока, разрезав её на куски и опалив. Потом еще долго жевали её как какое-то лакомство. А она и действительно была для нас лакомством.

ОТЧАЯНИЕ
Вечером промозглого зимнего дня февраля 1943 года, еле доплетясь в лагерь и похлебав пустой баланды, я твёрдо решил, что завтра на работу не пойду, скажусь больным, а там – будь, что будет. Всё равно, раньше или позже, конец один – в «могилёвскую губернию». Пусть будет раньше, какая, в сущности, разница, сколько моих однополчан уже лежит в общих могилах, не сосчитать.

Утром следующего дня на работу я не вышел, остался в бараке. У немцев во всём был чёткий порядок, даже на издевательство. Своё отсутствие на работе я должен был оправдать справкой от врача. Лагерный врач был из русских эмигрантов, но человеком, не озлобившимся на «всех и вся». Среди заключённых ходили слухи, что он как бы сочувствует пленным, хотя открыто это и не проявляет, иначе немцы давно бы убрали его из лагеря. На вопрос врача: «Что болит, на что жалуетесь», я как мог безразлично ответил: «Ничего не болит, я здоров, но с голоду ног таскать не могу». Врач зашёлся от смеха: «впервые вижу человека, открыто и честно сказавшего, что он здоров и единственное препятствие к работе – бессилие от голода. Хорошо, я тебя направлю туда, где ты быстро поймешь, что все силы нужно отдавать на благо Великой Германии и её союзников, а не симулировать».
Он замолчал, сердце моё «упало», подумалось: вот и пришёл твой конец, Иван.
Немного помедлив, он написал на справке «на кухню». Сердце моё пустилось в «пляс», в груди сразу стало, как в раскалённом горне. «Смотри только, не воруй там: себя погубишь и другим не поможешь». С таким напутствием я уже не побрёл, а пошагал на кухню, откуда только силы взялись. Потом только вспомнил, что надо бы врачу сказать «спасибо». Ну да ладно, отблагодарю при случае, успокоил я себя.

Работы на кухне хватало: дрова колоть, картошку чистить, золу выгребать, да и мало чего ещё, но ведь и еды было побольше, чем раньше, и не мёрз я так, как другие. Стал набирать вес, почувствовал свою силу. Но одно беспокоило: неудобно было перед теми, кто от голода и холода умирал в бараках, как будто я предал их, хотя если рассудить: какая моя вина в том, что врач не отослал меня на «живодёрню», где меня бы забили до смерти за симуляцию, а по доброте душевной направил на кухню. Но таков русский человек, он болеет и чужой болью, и не выдержав спора с самим собой, я нарушил наказ врача и принес в барак несколько картофелин, раздав их тем, с кем раньше больше всего общался и на работе, и в лагере. Какое-то время я подкармливал их, ожидая каждый день самого худшего: быть пойманным на воровстве. И этот день наступил: возвращаясь с кухни с «добычей» за пазухой, я был задержан, обыскан, избит и отпущен в барак.
То, что этим дело не закончилось, я догадывался и приготовился к самому худшему. Утром «на разводе» меня заклеймили вором и отправили на живодёрню, где основательно обработали резиновыми дубинками со свинцовыми наконечниками. Идти в барак сам я не мог, меня приволокли и бросили, как собаку подыхать. Чуть позже появился, врач и попенял мне: «Эх, Иван, Иван, добрая душа, заботься прежде о себе, а уж потом о других. И друзей не спас, и себе навредил. Только эта черта и отличает русского человека от других». Может быть, кого-то я и спас, как показали дальнейшие события, но что себе навредил – это уж точно.

Кто знает, может, на роду мне было так написано, но я не «отдал концы», выжил благодаря русскому эмигранту Петру Николаевичу, век его буду помнить. Снова ходил на работу разбирать разрушенные дома, выискивая в них хоть что-нибудь съестное, снова хотелось, есть, есть и есть, будто бы и нет на свете других радостей и удовольствий кроме еды…

ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ
Из финского лагеря мы прямиком угодили в наш, в Подмосковье. Тоже охрана, колючая проволока, но работа в шахте – уголь добывать. Если бы я не работал последнее время у хозяина-финна, то долго бы здесь я не протянул. Но иногда и «бедному Ванюшке не всё камешки»…
После того, как мы, пленные, летом сорок третьего в финском лагере разграбили продуктовые склады, предварительно разоружив охрану, которая совсем не ожидала от таких «доходяг» такой резвой прыти, много нас отправили в «могилевскую губернию». Сначала каждого десятого, потом опять, опять… Думали, всех перебьют. Но прибыло высокое начальство, и расстрел прекратили. Я был семнадцатым, стал двенадцатым. И когда утром нас вновь построили на плацу, понял – пришла и моя очередь. Но судьба озарила красным солнышком. Приехали финны набирать работников. Фюрер решил взамен ушедших на войну сыновей подарить им русских рабов.

Мы все были удивлены, когда из конторы вместе с комендантом и лагерным врачом высыпала разномастная толпа гражданских мужиков, и все они направились к нам. Подошли и остановились. Мы глядим на них, они на нас. Молчат они, молчим и мы. Что думали они, видя оборванных, изнурённых до последней степени солдат, неизвестно, но что-то вроде сочувствия отражалось на их лицах. Ведь это были в основном пожилые люди, а с возрастом чувство жалости также возрастает. Затем комендант пояснил нам, что фюрер разрешил использовать на работах у бауэров в хозяйстве русских военнопленных. Забрезжила пусть маленькая, но надежда, хотя работник из меня никудышный, еле ноги таскал, как лошадь от бескормицы.

Постояли «хозяева», походили вдоль строя, вглядываясь в наши лица, осмотрели, так сказать, рабов. Вижу, направляется ко мне один из них, седой весь, но еще статен телом и красив лицом. Подошел, спрашивает: «Что, Иван (видимо, врач сказал ему моё имя), хочешь у меня работать?». – «Работать-то хочу, да вот с наших харчей ветерком качает». – «Ну, это дело поправимое. Косить сено, ходить за скотом умеешь?». – «Умею, рос в деревне без отца, к работе привычен».
Что-то подсказывало мне, что я должен обязательно понравиться этому седоватому финну. Но тот вдруг последовал дальше, а моё сердчишко стало давать сбои.
Пройдя вдоль строя финны стали возвращаться обратно, и на кого из нас они указывали пальцем, тот должен был выйти из строя. «Старый знакомый» показал и на меня!
Понравился мне «хозяин», человека сразу можно понять, что он собой представляет. Этот не ходил вокруг меня, не щупал мускулы, не заставлял раскрывать рот, как другие, а подошел как будто к знакомому, чтобы пригласить его на вечеринку. Дорóгой расспросил меня, где жил, чем занимался, есть ли семья – обычные житейские вопросы. «Зови меня Павлом Ивановичем, я когда-то служил в русской армии и тоже воевал». Предупредил: «Иван, я за тебя поручился перед комендантом, если ты убежишь, то и мне будет худо, и тебе». – «Не убегу. Я уже бегал и знаю, чем это кончается». – «Хорошо, я тебя понял, а ты – меня».

После лагеря жизнь у хозяина казалась земным раем. Работать приходилось много, но и хозяин работал наравне со мной. Питался я также за одним столом с хозяином и хозяйкой, так что как бы заменил им сына, который воевал на фронте. Вот когда тот пришёл в отпуск, у меня начались проблемы. Сынок выслеживал меня втайне от отца, и у него, как мне казалось, было намерение расправиться со мной. Но от отца всё же не укрылись сыновьи поползновенья, и между ними состоялось бурное объяснение, после которого сынок уже не обращал на меня никакого внимания. Судьбе было угодно, чтобы враг спас меня от смерти, и я до конца моей жизни буду хранить благодарность в душе своему врагу, у которого я жил как «у Христа за пазухой»…

Случай, о котором я хочу поведать, произошел зимой 45-го. Промок я в шахте «с ног до головы», а в лагерь нас возили в холодных вагонах, ехать долго. Понял, что тут-то я «косую» не обойду и не объеду. В этом же поезде ехали и расконвоируемые, а у них были печки, там можно было и обсушиться, и обогреться. Решил я: «Будь, что будет, пойду к ним в вагон». Охранник, молодой солдат, закричал: «Стой! Стрелять буду!». Я ему так спокойненько: «Ну и стреляй, видишь, я уже в сосульку превращаюсь и звеню, как колокольчик. Все одно – или замерзну, или застрелишь, два раза не умирают». Шел я к вагону и ждал, спиной чувствовал: сейчас выстрелит и – всё, конец мне. Но ни страха, ни боязни не было, многое перевидал в финском плену. Солдат не выстрелил, хотя, говорили мне потом, винтовку даже к плечу прижимал и целил в меня.

За дорогу я обсушился, и в лагерь пришел вместе со всеми. Но то ли солдат-охранник, то ли кто-то другой доложил старшине обо мне, а про него ходили всякие нехорошие слухи – будто избивал он провинившихся с охранниками до полусмерти, и многие потом «таяли, как свечки».
Вошел я в караулку. Вижу, сидит старшина и стоят еще два охранника, два «бугая». Понял: сейчас будут «футболить» меня из угла в угол. «Ну что, Басов, законы не для тебя писаны» - начал, подымаясь, старшина. Я шагнул к нему и тихо так говорю: «Старшина, если кто-то из твоих «дворняжек» попробует меня тронуть, я тебе горло раньше перегрызу». Он оторопело уставился на меня. Долго мы с ним смотрели друг на друга в упор. Потом он, садясь, нехорошо так сказал: «Ладно. Иди пока, мы тут подумаем, как тебя наказать».
Сколько раз на фронте и в финском плену пришедшее в последний момент решение спасало меня. Выручило и в этот раз…
Ольга48
Ветеран
 
Сообщения: 17094
Зарегистрирован: 29 ноя 2010, 14:45
Откуда: г. Липецк


Вернуться в Воины, чьи фамилии начинаются на букву Б

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 7

cron